– Нужно сделать сыворотку, – говорит он, затыкая ватой стеклянную пробирку. – Ты этим займешься?
– Лучше бы...
– Хорошо... Ты оставляешь его здесь?
Я опускаю глаза. Он понимает. Я объясняю:
– Мы отправили старшего к моей матери...
Редко бывало, чтобы я так явственно слышал шум Парижа; до полуночи я подскакивал каждые три минуты, когда автобус останавливался за несколько шагов от нашей двери.
– Что он говорит? – спросил я у жены, когда она вернулась.
– Он не любит ночевать у твоей матери, говорит, что там дурно пахнет...
Ели ли мы что-нибудь? Я знаю, что ходил на кухню. Посмотрел на работницу, которой нет и двадцати лет, и подумал, не следовало ли из осторожности... Но нет! Есть же все-таки пределы невезенья.
Морен вернулся. В первый раз сорок кубических сантиметров; потом, через час, еще.
– Я подумал, что следовало бы сделать его брату уколы анатоксина. Где он сейчас? – Моя жена тебя отвезет. Это на другом конце Парижа. И, обращаясь к Жанне:
– Ты не поставила машину в гараж?
Существуют такие слова, которые возвращают вас в реальный мир. Все остальное в тумане. Когда я остался один с Било...
– Можно мне пойти наверх, лечь спать, мсье? – это говорит работница.
– Ну конечно! Конечно!
Тогда вокруг нас двоих возникла пустота. Может быть, у меня тоже был жар? Разве у меня не было, как у Било, влажного компресса вокруг шеи, который создавал впечатление, что шея распухла? Я слышал его тяжелое дыхание; я подстерегал неудавшиеся вздохи. И в воздухе был пар, потому что на электрической плитке кипятилась вода, чтобы поддержать влажность. Зеркало над камином запотело, как в ванной, когда течет горячая вода. Стены отступали, теряли свою плотность, становились такими же мягкими, как матрацы, и фантастические рисунки выступали из обоев и материала штор.
Кажется, я не садился. Я положил часы на ночной столик. Через час надо третий раз вспрыснуть сыворотку, внутривенно. И если горло распухнет еще больше, позвонить Морену, чтобы он срочно приехал вставлять трубку. Инструменты уже приготовлены, они разложены на салфетке.